В вашем безукоризненном немецком нет ничего от германской немецкой речи, вы определенно изучали язык по учебникам, он для вас не родной… А впрочем… Могу поклясться, что вы какое-то время прожили в Лёвенбурге. Мне приходилось там бывать. Ваш немецкий — книжный, безукоризненный, но в нем иногда проскакивают типично лёвенбургские словечки и обороты, которые не почерпнешь из учебников… Их можно подхватить только непосредственно в Лёвенбурге. Я прав?

— Вам бы сыщиком быть, профессор…

— Моя нынешняя стезя меня полностью устраивает, — серьезно ответил профессор. — А все остальное — не более чем то, что англичане именуют hobby.

— И что же вы намерены делать? — с натянутой улыбкой осведомился молодой человек.

— Я? — профессор недоуменно поднял брови. — С чем или с кем? Ах, касаемо вас… Да ничего, помилуйте! Что я должен делать? Вы ведь ничего противозаконного не совершили, всего-навсего наврали с три короба, и только… — Он посерьезнел. — Могу вас заверить: если бы аппарат Штепанека был вещью серьезной, из разряда государственных секретов, я немедленно уведомил бы о вас всех либо полицию, либо другие учреждения. Но, поскольку речь идет о технической пустышке… Забавляйтесь, дамы и господа, бога ради! Коли вам не жалко времени и сил… Кто станет сообщать в полицию о людях, которые настолько… недальновидны, что собираются за огромные деньги покупать очередной вечный двигатель? Ну, ваше здоровье!

Янтарный напиток полился в стопки. Видно было, что хмель и на профессора подействовал самую чуточку, он стал более размашист в жестах и громогласен в речах.

— Всего месяц назад официально признано, что аппарат Штепанека не представляет никакого интереса для империи, — продолжал он зычно. — Бедняга Лео вздумал предложить свой аппарат военному министерству — разумеется, рассчитывая на соответствующее вознаграждение. Генералы, между нами говоря, обычно умом не блещут, но на сей раз они проявили здравомыслие и обратились к ученым.